Найдены

Вторая сессия · 7–11 мая 194 года

Три стрелы Филомелы уже покинули тетиву.

Первая летела вниз. За ней вторая. За ней третья.

Белая Стрела держалась над Ареной так, словно воздух под её ступнями стал плотнее камня. Внизу семеро метались между разбитыми стенами, провалами и кругами извести. Песок набился под ремни доспехов, кровь засыхала на коже, оружие оттягивало руки. Они пережили зверей, щитовую стену и Оронта Три Пальца. Толпа получила достаточно смертей, но всё ещё хотела красивой.

Филомела перемещалась вдоль трибун, выбирая высоту и угол. Её голос донёсся сверху отдельными словами, древнее городской латыни и храмовых формул. Затем она снова взмыла над ямой и остановилась примерно в двух человеческих ростах от земли.

Семеро ответили стрелами. Наконечники вошли в тело чемпионки, но не заставили её упасть. Она лишь изменила положение лука.

Особая стрела ударила в одну из искусственных стен. Камень лопнул. Куски кладки посыпались по другую сторону, а волна прошла сквозь укрытие и тела за ним. Из мест других попаданий выползли маленькие ярко-зелёные змеи. Они казались почти игрушечными, пока не раскрывали пасти.

Одна сгорела в огне. Другие попадали в ямы или заскользили по песку между ногами сражавшихся.

Филомела продолжала держаться наверху.

Клара побежала к ней.

Она не могла достать чемпионку копьём с земли и не стала ждать нового залпа. Клара оттолкнулась от песка, прыгнула и врезалась в Филомелу всем телом. Руки сомкнулись вокруг неё. Ноги тоже. На несколько мгновений Белая Стрела потеряла свободу движения, и две девушки повисли над ямой одним спутанным комком ткани, кожи, оружия и тяжёлого дыхания.

Остальные пытались ударить Филомелу, не попав в Клару. Снизу тянулись цепи, свистели снаряды, мелькнул кнут. Чемпионка дёрнулась раз, другой, нашла опору в чужом теле и оторвала Клару от себя.

Потом бросила её вниз.

Клара ударилась о дно глубокой ямы без кольев. Воздух вышел из лёгких одним глухим звуком. Песок там был холоднее, чем наверху. Пока она пыталась снова заставить тело двигаться, Филомела перелетела через стену и зависла за ней почти у земли, всё ещё не касаясь песка ступнями.

Схватка растянулась.

Семеро уничтожали змей, прятались в дыму, меняли укрытия, забирались на стены и падали обратно. Они стреляли, лечили друг друга, пытались стянуть Филомелу лозами и достать оружием в те короткие мгновения, когда она опускалась ниже. Волны от её стрел ломали камень и отбрасывали людей. Укрытия, ещё недавно казавшиеся надёжными, осыпались после одного попадания. Каждый новый провал открывал чемпионке линию для следующего выстрела.

Филомела тоже была ранена. Тяжёлый арбалетный болт вошёл в неё с силой, от которой обычный человек уже не поднял бы оружие. Стрелы оставляли кровь на белом. Она продолжала летать и время от времени словно сбрасывала с себя часть причинённого вреда.

Они пытались связать её лозами. Зелёные плети рванулись вверх, но Филомела напряглась и разорвала захват прежде, чем растения успели стянуть руки. В другой части Арены кто-то поднимался на остаток стены, чтобы получить чистую линию выстрела. Камень под ладонями был горячим от солнца и скользким от пыли. С высоты открывался лучший обзор и слишком заметная цель.

Очередная стрела ударила под ноги. Земля выплюнула новых змей. Их стало пять. Семеро отступали, били по маленьким зелёным телам, жгли их и одновременно следили за небом. Часть змей сорвалась в провалы. Другие исчезли в хаосе движения, где один неверный шаг отправлял человека вниз быстрее любого врага.

Филомела посылала не только наконечники. От мест попаданий расходились волны. Они били в колени, спину, щиты, сбрасывали со стен и заставляли снова искать опору. Люди падали, поднимались, волокли раненых в укрытие. Лечение возвращало им возможность двигаться, но не убирало песок из ран и слабость из пальцев.

Дым стлался между руинами. В нём было легче спрятаться от глаз и труднее понять, куда придёт следующий выстрел. Семеро использовали его всё равно. Они уже знали цену открытого пространства. Стоило одному задержаться на светлом песке, как тетива наверху натягивалась.

Иногда выстрел семерых шёл точно в Филомелу и в последний миг менял направление, будто рядом с её телом стоял невидимый щит. Это спасало её не от всего. Крови становилось больше. Движения оставались уверенными, но чемпионка уже не выглядела недосягаемой. Она выглядела человеком, которого можно ранить, если пережить достаточно её стрел.

Это «достаточно» у каждого измерялось телом. Чьё-то плечо переставало поднимать оружие на полную высоту. Чья-то нога подгибалась после падения. У кого-то закончились чистые повязки, и новую рану затягивали тканью, уже пахнущей чужой кровью. Они всё ещё помогали друг другу. Никто не предложил Филомеле дуэль, красивую смерть или одиночную славу.

Толпа начала свистеть уже ей.

Пять тысяч зрителей быстро меняли любовь на раздражение. Победительница прошлого месяца слишком долго не могла закончить бой с семью рабами. Семеро, напротив, слишком долго не умирали. Они делали всё правильно для тех, кому хотелось жить, и недостаточно красиво для тех, кто заплатил за зрелище.

Филомела повернулась к Кларе.

Первая стрела вошла тяжело. Удар согнул девушку, но она осталась в сознании.

Вторая стрела свалила её.

Клара ещё лежала на песке, когда пришла третья. Наконечник вошёл в тело, древко дёрнулось, и сила выстрела потащила её через Арену. Спина бороздила песок. Голова ударялась о мелкие камни. Тело остановилось у стены.

Клара умерла.

Шум трибун продолжался ещё долю мгновения, а потом растянулся и стал низким, почти неразличимым. Песчинки повисли в воздухе. Рты зрителей оставались открытыми, но крик уходил куда-то далеко. Филомела застыла с луком в руках. Семеро больше не двигались.

Перед мёртвой Кларой стоял Аполлон.

Он был выше любого из людей рядом, прекрасный и ясный, окружённый нимбом. Его тело как будто складывалось из самого воздуха над Ареной, только воздух этот обрёл волю, лицо и руки. Свет не падал на него. Свет начинался в нём.

Аполлон коснулся стрелы, пронзившей Клару. Древко и наконечник распались белым сиянием. Рана исчезла вместе с ними, но Клара уже уходила туда, откуда одна целая кожа не возвращает человека.

Её сознание потянулось к ближайшему существу, которое не могло сопротивляться.

На трибуне стоял мужчина в чистой белой одежде. На поясе висели стальной кинжал и мешочек с серебром. Он смотрел вниз, на мёртвую девушку, и не видел бога рядом с ней.

Клара вошла в него.

Несколько секунд она находилась сразу в двух местах. Внизу лежало её тело, пустое и неподвижное. Наверху чужие лёгкие втягивали воздух, чужое сердце било в груди, чужие пальцы лежали на ткани пояса. Между двумя телами натянулась связь, и вместе с Кларой в мужчине стало тесно.

Аполлон оглядел Арену.

— На сегодня этого достаточно.

Из его руки хлынула живительная сила. Она вошла в тело Клары, запустила сердце и вернула дыхание. Девушка открыла глаза. Воздух обжёг лёгкие. Каждый нерв снова получил право болеть.

Время продолжилось.

Толпа закричала так, будто предыдущий крик только набирал силу. Филомела снова двигалась. Песок осыпался со стен. На Арене лежала живая Клара, едва удерживавшаяся в сознании, а на трибуне мужчина в белом смотрел её глазами.

Аполлон исчез.

Храм заговорил раньше, чем свидетели успели понять, что видели.

Глашатай объявил, что бог принял сегодняшнюю жертву и проявил великую милость. В ту же речь вошло утверждение, что именно храм подвиг Аполлона на чудо. Филомелу назвали участницей священного события. Вокруг неё распустились цветы, удерживаясь прямо в воздухе, и Белая Стрела принимала поздравления.

По трибунам разносили воду и лепёшки. Люди ели, пили и пересказывали друг другу чудо в той форме, которую им уже дали.

Внизу семерых уводили с песка.

Два тела

Тело Клары быстро потеряло сознание. Оно слишком недавно было мёртвым и слишком сильно пострадало до смерти. Клара удержалась в мужчине на трибуне.

Чужая одежда была чистой. Кинжал у пояса оказался стальным, не бронзовым. В мешочке лежало серебро. Эти вещи сказали о владельце раньше памяти: свободный, небедный, но не настолько богатый, чтобы носить роскошь без счёта.

Потом стали возвращаться имена и связи.

Мужчину звали Максимус Мнесиев. Он был ланистой и раньше служил младшим жрецом. Его родовое имя всё ещё открывало некоторые двери, хотя денег за ним осталось меньше, чем уважения к прошлому. Четырнадцать месяцев назад умерла его жена Тимея. У него была дочь Ианта.

Тело Максимуса осталось живым. Клара не заняла труп и не оживила его. Она вытеснила прежнего хозяина из того места, где человек называл себя собой. Личность Максимуса оказалась подавлена, но не исчезла бесследно. Она могла возвращаться фрагментами: движением руки, знакомым вкусом, внезапно открывшейся памятью, привычкой узнавать людей раньше, чем Клара понимала, откуда знает их лица.

Пока Клара училась дышать его грудью, её собственное тело вместе с остальными вывели с Арены.

Гладиаторов уводили по одному. Им закрывали глаза. Тех, кто сопротивлялся, били по голове, пока ноги не переставали держать. Дальше были лестницы и коридоры, всё ниже, глубже под камень. Воздух становился холоднее и тяжелее. Через несколько часов семеро оказались в подземельях, где нельзя было определить ни сторону света, ни расстояние до поверхности.

Руки и ноги сковали так, чтобы движение стало отдельной работой. Возможность творить чудеса и заклинания отняли простыми средствами: рот, пальцы, дыхание, положение тела. Камеры были тесными и каменными. Известь в швах пахла сыростью.

Что это было?! Я снова в камере?! Последнее, что помню, — как меня поразил исполинский облик кого-то явившегося… И боль в голове. Зачем меня вырубили после боя?! Эти люди называют себя жрецами богов, но пытаются что-то узнать о них от нас, обычных рабов?! Здесь точно что-то не так… Нет. Ничего им не скажу… (Медленное и тихое рычание.)

Через несколько часов пришли жрецы.

Они спрашивали, кто такие пленники. Что сказал Аполлон. На кого он смотрел. Что каждый видел и чувствовал. Видели ли они богов раньше. Слышали ли голоса, переживали ли видения, чужие воспоминания, необычные сны.

Вопросы повторялись. Ответы почти ничего не меняли.

Семеро не знали, хотели ли жрецы получить истину, проверить её ритуалом или заставить свидетелей выбрать правильную версию. Очень скоро различие перестало иметь значение. После вопроса приходила боль. После боли лечение. После лечения тот же вопрос задавали снова.

…Сколько я уже тут? Несколько часов? Дней?.. Адские звуки и постоянная боль, перемежающаяся передышками, во время которых они восстанавливают моё тело для дальнейших пыток. Я уже даже не пытаюсь понять, зачем им это, но цель наверняка есть. Всё, что я знаю: хозяева не жестоки — они рациональны. Просто мы не всегда их понимаем… Вспоминаю своё прошлое, пытаюсь абстрагироваться от ощущений тела. Воображение у меня всегда было неплохим. Извернуться получается лишь слегка, но меня раз за разом возвращают в положение, нужное для причинения максимальной боли… Но мою память они у меня не отнимут.

Карпу принесли священный предмет, от которого его кожа начала гореть. Свет снимал с него лица одно за другим, пока не остался истинный облик. После этого тело клеймили раскалёнными формами. Жрецы старались оставить такие следы, которые не исчезнут вместе с очередной внешностью. Карп отвечал, что Аполлон ничего ему не сказал, что из-за гула он не расслышал слов и что бог смотрел на Клару. Это не остановило работу.

Одному из пленников надели на голову устройство со скрежещущими шестернями. Металл визжал так близко к костям черепа, что слова жрецов перестали существовать. Когда человек уже не мог слышать вопросы, его исцелили достаточно, чтобы продолжить.

Другого били плетьми и держали над огнём. Он двигал руками, пытаясь сохранить сухожилия. Палачи разбирались в теле лучше многих лекарей. Они знали, сколько можно сжечь, не лишив пленника возможности отвечать завтра.

Димитриус сам предложил вырвать ему язык. Жрецы приняли предложение. Язык удалили, восстановили, отрезали снова и снова вернули. После этого потребовали говорить. Димитриус то признавал, что видел Аполлона, то спрашивал, о каком Аполлоне идёт речь, то ругал жрецов, то отрицал всё. Каждый новый ответ давал им ещё один повод начать сначала.

Кому-то выворачивали суставы и не давали спать несколько суток. Кто-то рассказывал всё, что знал, потому что не видел смысла скрывать правду. Кто-то молчал. Кто-то цеплялся за одну версию, пока слова не превращались в бессмысленный звук.

Макарию резали и лечили, лишали сна и воздуха, находили новые болевые точки. Пока у неё оставались силы, она пыталась достать мучителей искрами и огнём. На вторые сутки к пыткам добавилось жестокое сексуальное насилие. Летопись не сохранила подробностей.

После этого Макария проклинала Аполлона, храм и город.

Допросы продолжались несколько дней. Свет жёг Карпа до пузырей. Старые шрамы покрывали новыми знаками. Пленники плакали, замечали кровь там, где её не должно было быть, чувствовали, как тело начинает отказывать, и снова получали ровно столько исцеления, чтобы не умереть. Один пытался укусить подошедшего жреца. Другой искал возможность вывернуться из дыбы при смене караула. Макария попробовала сжечь себя изнутри, но её облили водой и удержали.

Димитриус в конце концов начал соглашаться со всем. Аполлон был, есть и будет. Аполлон разговаривал со всеми. Аполлон мог сообщить им любую историческую справку, если именно это требовалось услышать.

Тело Клары отвечало невпопад, пока её сознание пыталось удержаться в Максимусе. После двух дней молчания оно снова закричало жрецам, что перед ними пророчица Аполлона и что они должны убрать руки.

Клара не вышла из подземелий навсегда сломанной. Память сохранила не всё. В ней осталась резкая граница: бог пришёл и спас; люди в его одеждах пытали тех, кого он оставил жить. Эта разница была достаточно ясной, чтобы не спутать Аполлона с храмом.

Наверху Максимус Мнесиев вернулся домой.

Пустой Белый Двор

Дом встретил его тишиной.

Когда-то Белый Двор был лудусом. На первом этаже оставались камеры и выход в тренировочный двор. Наверху жили семья и домашние рабы. Теперь помещения для гладиаторов пустовали. Снаряжение лежало у стен. Камень хранил старый запах пота, масла и железа, но людей, ради которых всё это было построено, больше не было.

Максимус недавно продал почти всех рабов.

Его жена Тимея лежала во дворе под самой богатой вещью, оставшейся в доме, собственной могилой. Без неё хозяйство продолжало двигаться, но потеряло человека, который знал, где заканчивается запас масла, кому можно доверить ключ и сколько еды останется к концу месяца.

Ианта видела это лучше отца. Она не любила Арену, зато любила удобство, чистую одежду и дом, где достаточно рабов, чтобы свободный человек не замечал большей части труда. Один из проданных рабов был её лучшим другом. Максимус оставил дочери родовое имя, стены и всё меньше причин считать его хорошим хозяином дома.

Ночью Клара в теле Максимуса перебирала книги.

Свежие страницы пахли клеем и маслом, старые оставляли на пальцах пыль. Она искала случай, похожий на то, что произошло на Арене. Книги рассказывали о Патаросе, сыне Аполлона и основателе города; о море, приносившем Патаре богатство; о порте, торговле и военных сборах; о времени Рима, отнявшем влияние и давшем порядок. Одна книга объясняла, почему во время Катастрофы не пришёл Рим: его боги не помогли, тогда как греческие и ликийские силы стали ближе.

Спасения семерых там не было.

Зато явлений Аполлона находилось достаточно. По храмовой традиции бог появлялся почти каждый раз, чаще всего на трибуне или в мыслях верховных жрецов. Одну из книг об этих явлениях написал сам верховный жрец. Бумага могла выдержать такое доказательство. Клара пока не могла.

Среди имён и дат всплыло имя Антонина Пия. Оно принадлежало истории тела Максимуса, старому порядку и книгам, которые тот когда-то читал иначе. Вместе с именем возвращались навыки бывшего младшего жреца: кому поклониться, кого назвать братом по прежнему служению, в какой двери не спрашивают цель визита, если узнают род.

Под утро Максимус уснул в своей спальне.

Постель была тёплой. Управляющая убрала старое ведро и поставила чистое. Одежду выстирали. Во дворе подали завтрак рядом с могилой Тимеи. Ианта присоединилась к отцу. Между ними оставалось больше непроговорённого, чем можно было исправить одним утром.

За ночь большая часть воспоминаний Максимуса стала доступнее. Личные воспоминания Клары, напротив, отступали, когда она удерживалась в чужом теле. Максимус узнавал старых знакомых и помнил расположение храмовых помещений. Иногда это ощущалось не как найденная запись, а как движение прежнего человека под кожей. Он не вернулся и не получил власть над телом. Но подавленное не означало уничтоженное.

Максимус пошёл в храм через старые связи.

Его приняли не как опозоренного ланисту, а как бывшего своего. За сытным обедом сообщили, что свидетелей явления уже убрали из первых помещений для допросов. Их судьбу решали наверху. Возможностей было две: оставить семерых гнить в подземельях или убить и объявить, что Аполлон призвал их к себе.

Максимус попросил увидеть Карпа.

Карп умел менять облик. Если кто-то и мог найти щель в храмовом камне, Клара ставила на него. Просьбу исполнили неохотно. До Максимуса уже приходил другой человек и получил отказ. Его звали Валерий Секст.

На третьем подземном уровне в камне проходила трещина без видимого дна. Возле защищённой чарами камеры Максимус встретил низкого коренастого жреца с руками по локоть в крови. Тело помнило его как Ивара. Они поприветствовали друг друга, как бывшие коллеги.

Карп лежал без сознания. Двое жрецов проводили лечение. Пролитая кровь возвращалась в вены и снова наполняла обожжённое тело.

Максимус посмотрел достаточно.

Он поднялся наверх и отправился к Сексту.

Цена семерых

Имение Валерия Секста окружала каменная ограда. Ворота выглядели слабее медных ворот Белого Двора, но за ними было больше настоящего богатства.

Максимуса встретила привлекательная женщина, чем-то напоминавшая Тимею. Сходство не было точным. Достаточно было голоса, пропорций лица и того спокойствия, которое человек хотел бы увидеть в собственном доме после смерти жены. Она быстро устроила встречу и осталась неподалёку.

Секст принял Максимуса в комнате для частных бесед.

Чтобы скрыть разговор, он поставил на стол чёрную пирамиду и повернул верхушку. Серый полог отделил собеседников от внешнего мира. Звуки снаружи слились в один глухой фон.

Максимус спросил, зачем Секст приходил к Карпу: помочь ему жить или только попрощаться. Прямого ответа не получил. Он и не требовался. Карп был важен Сексту сильнее, чем тот собирался признавать.

Максимус назвал себя тем, кем помнило его тело: бывшим жрецом и нынешним ланистой. Он рассказал, что видел Карпа в подземелье и что храм выбирает между тайной смертью свидетелей и удобной ложью об их божественном призвании. Один он не мог их вытащить. Ему требовались связи, деньги и, если переговоры сорвутся, люди.

Секст был готов вложить средства под залог.

Сначала Максимус думал о силе. У камер почти не было постоянной охраны. Храм не ждал нападения в собственных подземельях. Можно было занять денег, купить сильного и послушного гладиатора, привести его вниз под видом наказания и открыть камеры.

План умирал сразу после открытия последней двери. Наверху оставались многочисленные жрецы и стражи. Семерым некуда было бежать. Имя Максимуса знали. Его дом знали. Ианта спала под крышей, к которой храм мог прийти быстрее любого беглеца.

Оставалась процедура.

Максимус пришёл к тем, кто действительно решал судьбу пленников. Главный жрец говорил спокойно. Семеро видели чудо, но отказывались подтверждать правильное толкование храма. Только Димитриус начал отвечать подходящим образом. Через несколько дней его можно было вывести к людям как пример верного служения. Остальные могли умереть или перейти к новому владельцу.

Максимус предложил купить всех.

Семеро должны были стать одной гладиаторской группой. Он обучит их, заставит выступать вместе, а на первом бою они публично прославят Аполлона и подтвердят роль храма в явленном чуде. То, что не удалось вырвать железом и огнём, храм получит со сцены голосами уже чужой собственности.

Сначала за семерых потребовали две тысячи сто антонинов. В торге прозвучали меньшие суммы. Максимус держался за цену, зная, что у него нет денег даже на хороший проигрыш.

В конце храм согласился на полуторную стоимость того, что сам заплатил прежним владельцам. По сто пятьдесят за каждого.

Тысяча пятьдесят антонинов за семерых.

В договор вошёл годовой запрет на передачу или освобождение. Все семеро должны были оставаться гладиаторами школы Максимуса и сражаться вместе. На первом выступлении они обязаны были поддержать храмовую версию чуда.

Подпись спасала их от смерти и закрепляла в рабстве ещё аккуратнее прежнего.

Теперь требовалось серебро.

У Максимуса оставались наличные и выигрыш по ставке. Ещё двадцать девять антонинов вошли в общую кассу лудуса. Этого не хватало. Секст предложил Максимусу патронаж на выбор из двух условий. В первом случае дом Валериев покрывал расходы школы, но забирал девять десятых официального дохода и получал право направлять лудус своими контрактами. От такого соглашения отказались.

Вместо доли с каждого заработка выбрали патронаж через фиксированный заём. Секст дал Максимусу тысячу пятьдесят антонинов на покупку семерых. «Белый Двор» оставался самостоятельным лудусом, но оказался связан с домом Валериев долгом и покровительством.

За пользование деньгами Максимус должен был платить по шестьдесят каждый месяц. Кроме того, Секст получал право первым предложить один контракт в месяц. Отказ от такого контракта стоил ещё шестьдесят.

Карпа нельзя было немедленно вернуть прежнему хозяину. Храм требовал, чтобы вся семёрка год оставалась в школе и выходила вместе. Секст одолжил деньги, не получив обратно человека, ради которого пришёл к подземельям. Максимус получил семь жизней, не став владельцем даже собственного следующего месяца.

Поздним вечером серебро отвезли к храму на муле через небольшую калитку.

Монеты весили много. Гораздо меньше семи тел.

Возвращение

Храм отдал товар после получения денег.

Несколько стражей в красных доспехах сопроводили процессию до Белого Двора. Максимус шёл впереди. За ним вели семерых, избитых, обожжённых, покрытых повязками и свежими следами храмовой заботы. Они оставались живы. Это было единственное качество, которое нельзя было назвать хорошим состоянием.

И вот всё кончилось. Пришёл какой-то человек, и нас куда-то ведут… Снова этот запах. Ничего не понимаю. Как этот мужик может пахнуть Кларой? В любом случае в нём не чувствуется враг… Надо во что бы то ни стало понять, что произошло на Арене и что скрывают жрецы!

У медных ворот долго никто не открывал.

Наконец появилась Ианта. Она посмотрела на отца, затем на людей за его спиной.

— Доченька, ты хотела рабов?

— Ты опять начал покупать людей?

Семерых разместили на первом этаже, где раньше жили гладиаторы. Семья и домашние рабы оставались наверху. Проход наружу перекрыли. Лестницу закрыли укреплённой дверью. Камеры снова приняли людей, которых только что выкупили из других камер.

Им дали еду, воду и вёдра. До утра семеро остались за решётками.

Ночь прошла тяжело.

Большинство не спало почти двое суток, не считая провалов в забытьё. В Белом Дворе им позволили лежать без вопросов и раскалённого железа. Тело воспользовалось этим. Сон пришёл быстро и не принёс отдыха.

Кошмары возвращали подземелья кусками. Скрежет рядом с черепом. Свет, снимающий кожу. Руки, которые сначала калечили, затем лечили. Вода, которой останавливали попытку сгореть. Крик, после которого снова задавали тот же вопрос.

Утром они проснулись разбитыми.

Клара сохранила ясность. Она не стала без различия нападать на каждого, кто приближался, и не потеряла способность понимать происходящее. Но ясность не означала спокойствия. В ней оставались храмовые коридоры, собственная смерть и ощущение чужого сердца, которое продолжало биться наверху.

Максимус тоже спал в доме.

Его тело дышало ровно. В нём жила Клара. Под ней, глубоко и без права распоряжаться собой, оставался прежний Максимус Мнесиев.

Одиннадцатое мая

Бой произошёл седьмого мая. Утро одиннадцатого пришло прохладным, около пятнадцати градусов.

Прямой солнечный свет не попадал в камеры. Он лежал во дворе, на тренировочном песке и могиле Тимеи. Рядом поставили столик с серебром, яичницей и напитками. Дом готовился начать новую жизнь так, как умел: с подсчёта денег, еды и закрытых дверей.

Белый Двор стоял у побережья ремесленного квартала, неподалёку от некрополя. Район не считался престижным. Дом был небольшим, но бедным его тоже нельзя было назвать. Стены держались крепко. Вода была доступна. Во дворе имелись место для мытья, сливная канава, столовая и старое тренировочное снаряжение. Самой дорогой частью двора оставалась могила женщины, которая уже не могла управлять хозяйством.

Максимус заговорил с гладиаторами через решётки. Он сообщил, что купил их и что в течение года они полностью принадлежат ему. Дальше, по его словам, всё зависело от их поведения.

Речь должна была звучать как обещание. Из уст человека с чужим сознанием она звучала слабее. Максимус иногда повторял слова, словно вспоминал, как их говорят ланисты, и опускал глаза.

После этого он ушёл наверх. Слуги начали обход камер, кормление и обработку ран.

Бион первым подошёл проверять, кто в сознании и кто собирается драться. Когда открылась камера Макарии, она бросилась на него.

Бион успел поймать её и сжал в медвежьих объятиях. Макария продолжала бить, но не смогла вырваться. Он поднял её, вернул в камеру и запер дверь.

Дверь закрылась. Ярость осталась с Макарией за решёткой.

Димитриус попросил еды. Ему дали поесть.

Ниса входила в камеры вместе с Бионом и обрабатывала раны. Один из гладиаторов постарался показать, что умеет быть не только пленником. Он говорил с ней мягко, делал комплименты, иногда двусмысленные. Ниса краснела, но не отказывалась от работы.

Другие осматривали камеры. Под ногами лежали камни и глина. Раствор между блоками местами крошился. Теоретически можно было копать, но стены не собирались уступать за одну ночь. В каждой камере были циновка, цепи и глиняное ведро. Внутренний двор тянулся примерно на тридцать метров при ширине около десяти. Над ним проходила линия второго этажа. Внутренняя решётка управлялась сверху, и снизу её почти невозможно было открыть. Даже если несколько сильных людей приподнимут её, дальше останутся ворота, дом и город.

Большую часть семерых выпустили во двор.

Макарию оставили за решёткой.

Максимус вышел на балкон и пообещал, что после пережитого для гладиаторов начнутся золотые времена, если они будут честно работать и служить славе лудуса. На следующий день должен был прийти человек, который займётся их подготовкой. Вечером он же должен был осмотреть Макарию и понять, можно ли ей помочь.

До первого разогревочного боя оставалось двадцать пять дней.

Семеро подошли к камере Макарии. Они пытались объяснить, что теперь находятся в одном доме, что им предстоит работать и сражаться вместе, что непосредственные мучители остались в храме. Макария не верила.

Через связь разумов её мысли стали доступны остальным. В них почти не осталось места для доверия. Все живые существа лгали. После Арены, смерти и Аполлона она больше не чувствовала себя собой. Чужие воспоминания, Максимус, храмовые планы и собственная боль смешались.

Ей попытались передать чудесные ягоды.

Макария бросилась вперёд и укусила протянутую руку. Когда её попробовали схватить, она вырвалась. Пальцы сомкнулись на пруте решётки. По мышцам прошла дрожь. Железо сначала застонало, потом вышло из креплений.

Макария шагнула во двор с прутом в руках.

И напала на своих.

Драка во дворе

Ближайший человек едва успел отступить.

Макария размахивала вырванным прутом и обещала убить остальных. Её пытались взять сзади, ударить по колену, заломить руки, выбить оружие. Никто не хотел убивать её. Это усложняло каждый удар.

Двое схватили Макарию за руки. Она выпустила огонь и вырвалась. Другой встал перед ней, отвлекая внимание, и попытался вывернуть прут. Железо осталось у неё.

Ксинем принял облик кошки, прыгнул ей на плечо и вцепился в одежду. Маленькое тело давало возможность добраться туда, где человеку мешали локти и оружие. Остальные снова навалились, стараясь связать руки.

Макария выбросила перед собой огонь.

Жар заполнил часть двора. Двоих задело прямо. Воздух ударил в лица, кожа вспыхнула болью, ткань запахла гарью. Те, кто успел отвернуться или уйти с линии, получили меньше, но строй распался.

Димитриус на мгновение испугался.

Потом его глаза побелели.

Лицо потеряло выражение. Он развернулся и начал бить с той тяжёлой точностью, которой научился не на Арене, а за годы работы телом. Удары предназначались Макарии. Несколько достигли цели один за другим. Клара тоже била Макарию, помогая остановить её.

Когда Макарию удалось усмирить, Димитриус не остановился. Боевой транс удерживал его дольше. Клара переключилась на него, и теперь уже остальных пришлось спасать от Димитриуса.

Ему заходили под ноги, толкали, сбивали равновесие. Кто-то схватил ведро и надел ему на голову. Ведро оказалось с помоями. Содержимое потекло по волосам, лицу и одежде. Димитриус ослеп, но продолжал махать руками и наносить удары туда, где слышал движение.

Его били нелетально, удерживали вместе, принимали удары на себя. Наконец большое тело рухнуло во двор.

Кто-то сразу проверил пульс.

Сердце билось.

Макария тоже осталась жива. Её усмирили и отнесли обратно в камеру. Ксинем дышал. В подтверждённом счёте этой драки не появилось ни одного мёртвого.

Кровь, ожоги и сломанная решётка появились.

Всех снова заперли. Раненых привели в порядок. Потерявших сознание вернули к нему, не открывая камер. Вырванный прут убрали.

Ианта видела достаточно. Она сказала Максимусу, что уедет, и покинула дом.

На следующий день Ианта вернулась.

Вместе с её появлением в доме появились двое нанятых вигилов. Первоначально Максимус думал о большей охране, но деньги быстро исправили замысел. Два человека должны были защищать его, дочь и верхний этаж, пока с семерыми нельзя было договориться без решёток.

Они пришли не как армия. Двое наёмных тел, ещё две платы в месяц, ещё два человека, которым предстояло спать рядом с существами, способными вырывать железные прутья.

Белый Двор снова становился лудусом.

Юлий

Для тренировок требовался человек, который знал Арену и мог заставить семерых действовать одной группой.

У Максимуса когда-то был опытный тренер: бывший раб и гладиатор, весь в шрамах, с провалами памяти и тяжёлой травмой бедра. Максимус продал его за сто восемьдесят антонинов. Теперь обратный выкуп стоил бы примерно вдвое дороже. Денег на исправление старой продажи не было.

Можно было арендовать зарегистрированного профессионала. Такой человек обходился дороже, но не создавал лишних вопросов.

Выбрали третьего.

Публично его звали Юлием. Настоящее имя было Икабот.

Он пришёл из серой части города, связанной с Ареной и подпольными боями. Его не зарегистрировали как положено. Если власти обнаружат его работу, неприятности получит не только он, но и дом, который его нанял. Зато Юлий знал чёрные проходы, людей возле служебных ворот и способы заранее узнать, как изменят поле, где поставят алтарь и какую часть Арены переоборудуют к следующему бою.

Ему платили около двадцати антонинов за месяц.

На содержание людей, еды, воды, одежды, топлива и охраны уходило гораздо больше. Поверх этого каждый месяц требовалось отдать Сексту шестьдесят. Если он предлагал контракт, Максимус должен был либо принять его первым, либо найти ещё шестьдесят за право отказа. Тысяча пятьдесят долга лежала на лудусе тяжелее любого тренировочного снаряда.

Семеро стоили храму меньше, чем теперь стоило сохранить их живыми.

Юлий начал с того, что увидел перед собой: не готовую команду, а семь людей после Арены, нескольких дней пыток и драки друг с другом. Их тела помнили разные школы труда. Димитриус вкладывал вес в движение, как привык делать в поле. Макария знала стойку и оружие, но пока не всегда различала врага. Карп умел менять лицо и держаться так, будто одежда всё ещё представляла дом Валериев. Ксинем знал тело через лечение и звериные формы. Леонтиск измерял пространство, искал путь и границу видимости. Аристо смотрел на замки, карманы и места, где человек уверен, что его не заметят. Клара двигалась с храмовой дисциплиной, в которой молитва, боль и повторение давно стали одним навыком.

А! Так вот оно что! Мы теперь группа гладиаторов! Да ещё и во имя жрецов! Какая ирония…
Ну что ж. Скажу всё, что от меня хотят услышать… Моих целей это никак не меняет.
Прошлое за последние дни как-то поблекло: прежний хозяин, даже мать. Всё осталось в нём.
Я чувствую, что здесь постепенно обретаю какой-то новый смысл.

Макарию к общей подготовке сразу не допустили.

После того как она вырвала прут и дралась против своих, её примерно на неделю погрузили в принудительный сон. Лечение поддерживало тело. Ментальное воздействие удерживало ярость достаточно глубоко, чтобы она не просыпалась в новой схватке. Это не вернуло ей прежнюю жизнь и не отменило сделанного храмом. Через неделю Макария открыла глаза и смогла вернуться во двор.

Она начала догонять остальных.